Home | Chortitza Kolonie | Molotschna Kolonie | Dörfer in Russland | Bücherregal | Karten | Bilder | Namen | Sitemap

 

Незапрограммированная родословная

Посвящается родителям

 

Von Irene Kreker (Email), alle ihre Berichte.

 

 

Глава первая


   Я помню немного из того прошлого, когда я появилась на свет. Это было так давно. Может быть, в процессе написания воспоминания польются из моей души, и я попытаюсь восстановить ушедшие из памяти события, но в настоящий момент, когда я думаю о прошлом, перед глазами встаёт только необжитый таёжный край, который по истечении времени я не могу назвать даже провинцией. Сюда не дошла цивилизация и сегодня. Как я сейчас понимаю, это был край ссылок политических и неполитических преступников и спецпереселенцев.
 
   Там в одном из бревенчатых домиков, сколоченных наспех на случай приобретения крыши над головой, я и родилась в семье немцев по историческим корням, высланных в тысяча девятьсот сорок первом году на вечное поселение обживать и благоустраивать этот таёжный край. Здесь и прошло пять первых лет моей жизни.

   Моя мама родилась в большом немецком поселке Катариненфельд в Грузии. Позже это местечко получило название Люксембург. В настоящее время – город Больниси.  Там она проучилась в немецкой школе до седьмого класса. Как она вспоминает, до этого года все предметы в школе велись на немецком языке, учителя были местные немцы. Примерно в тысяча девятьсот тридцать восьмом году школа была закрыта, часть учителей арестована. В школах было введено обучение на русском и грузинском языках. Мама в то время не могла ни писать, ни читать по-русски, тем более по-грузински: школу пришлось бросить. На этом закончились её университеты.

   В первые месяцы войны все мужчины в селе были арестованы, и больше о них ничего не было слышно. Пропали без вести. Ходили слухи, что моего деда выпустили. Не застав дома семьи, он пустился на eё поиски, но не дошёл, не нашёл, умер по дороге. Во всяком случае в списках живых больше не значился.
 
   В октябре тысяча девятьсот сорок первого года в числе других немецких семей семья мамы была отправлена на вечное поселение в Казахстан.
«Это была моя родина, – сказала мать однажды.  – С парой чемоданов, подписав бумагу, что мы высланы из родных мест без права вернуться, легко одетые, без достаточного запаса еды, мы вынуждены были покинуть родные места. Мы были вырваны из нашей прошлой жизни и брошены посреди казахстанских степей своей страной на выживание. Так стали мы русскими, такой дорогой ценой обретя свободу и возможность жить среди них».
 
   Это было только начало скитаний и борьбы мамы за существование, начало её жизненного пути, полного непонимания сути вины и возможности освобождения от неё. Она, как и все её соотечественники в те годы, покорилась судьбе. 

   В Казахстане семье матери пришлось нелегко.  Моя бабушка вскоре умерла. Старший брат мамы учился до войны в Ленинграде. Он пропал без вести. А её отец, мой дедушка, так и не вернулся из мест лишения свободы. Младшие сёстры и брат были брошены на произвол судьбы.

   Моя же мама, будучи старшей и совершеннолетней, была вырвана из семейной обстановки ещё при жизни матери и в числе других немцев по происхождению отправлена на север Архангельской области на лесозаготовки. Там прошла её юность. По её словам, там научилась она любить и ненавидеть, благодарить и прощать, бояться и приспосабливаться. Там ковался её характер.

   Когда война закончилась, одну из маминых сестёр вызвал её одноклассник в Кемеровскую область, в Сибирь. Позже сестра вызвала к себе маму. Так началось восстановление семьи. Так впервые нога одного из членов нашей семьи ступила на сибирскую землю, мою родину.

   Информация для читателей:
   Спецпоселение – это советский метод лишения свободы. Режим спецпоселения был введён советским правительством в начале тысяча девятьсот сорок пятого года для немцев и других депортированных народностей. Я не историк, но знаю, что для российских немцев это была форма полицейского контроля, когда их переселяли навечно в отдалённые районы без права возврата   по прежним местам жительства. За побег с места поселения было введено наказание в виде двадцатилетних каторжных работ. Все спецпоселенцы должны были подчиняться специально созданному при НКВД аппарату власти – комендатуре. Без её разрешения они не имели право отлучаться за пределы района поселения. Самовольная отлучка приравнивалась к побегу и влекла к уголовной ответственности. Все главы семейств спецпоселенцев должны были ежемесячно отмечать в комендатуре членов своих семей. О рождении ребёнка, смерти члена семьи, регистрации брака, а также о побеге нужно было в первую очередь сообщать в спецкомендатуру.

   Тема положения русских немцев в Советском Союзе была табуизирована с тысяча девятьсот сорок первого по тысяча девятьсот пятьдесят шестой год. Правда об их положении не была доступна никому как в стране, так и за рубежом.     
 
   К сведению жителей Германии:
В Федеративной республике Германии в тысяча девятьсот сорок девятом году было организовано министерство изгнанных, а в тысяча девятьсот пятидесятом году в Штутгарте – землячество немцев из России.
В пятидесятые годы, после смерти Сталина, содержать немцев и другие депортированные народы становилось политически и экономически невыгодно. Содержание некоторых малых народов под полицейским режимом препятствовало налаживанию нормальных отношений с Германией, странами Ближнего Востока, а содержание большого аппарата власти по осуществлению жестокого контроля над спецпоселенцами стоило государству больших средств, которые превышали выгоду от таким образом удерживаемой остро необходимой рабочей силы на стратегических промышленных объектах  северных и восточных регионов страны.
После смерти Сталина новое советское руководство старалось завоевать симпатию у населения. По расчётам правительства реабилитация народов, репрессированных в период сталинского режима, могла повысить политическую устойчивость.

   Никто не забыт – ничто не забыто. События из истории не выкинешь, судьбу не перекроишь, время назад не повернёшь.

Мама в своём почти девяностолетнем возрасте с содроганием вспоминала те жуткие годы унижений и нравственного уничтожения, годы выживания и низменного существования.

  Тогда, много лет назад, живя в отрыве от семьи и подчиняясь законам спецкомендатуры, она поняла, что родившись немкой в семье немцев по корням, эмигрировавших ещё во времена Екатерины Великой в Россию, она обречена на всю жизнь на звание врага народа на своей Родине и должна тянуть лямку непосильного труда, определённую ей судьбой. Она оказалась стойкой, сумела пройти этот жуткий долгий путь бесчеловечного отношения к личности. За что ей хвала и слава от нас, следующего поколения немцев по происхождению и без родины, находящихся вечно в пути, в мыслях и по жизни.

   Отец мой познакомился с мамой в конце сороковых годов на сибирской земле. Его история молодости немногим отличается от маминой. Он родился в одной из немецких деревень в оренбургских степях в семье сельского учителя. Впоследствии он не любил рассказывать о своём детстве, юности и трудных условиях жизненного становления. Всё же некоторые сведения о его жизни в те годы мы сумели получить из воспоминаний многочисленных родных и близких.
 
    Семья у них была большая: кроме него ещё четыре брата и одна сестра. В немецкой деревне семья считалась интеллигентной, так как отец был учителем. Мать же, моя бабушка, которую мне не довелось увидеть, посвятила свою жизнь полностью мужу и детям. Чтобы прокормить столько ртов, ей нужно было с утра до вечера работать в доме и во дворе, ухаживать за скотиной, содержать всё в порядке. Кроме того ей надо было трудиться и в поле.
 
   Муж не был ей опорой и помощником в каждодневных делах. Он проводил время за подготовкой к школьным занятиям, большую часть дня находился в школе. С годами его нрав становился всё круче. Он вымещал недовольство жизнью на матери и детях.  Мой отец рано начал ему противостоять: вставал на защиту матери и сестёр, высказывая открыто, что так долго продолжаться не может. Он рано осознал, что под одной крышей им с отцом не ужиться и, закончив десятилетку, уехал учиться в город Маркс в Саратовской области.

   Исторические события, а именно Вторая мировая война тысяча девятьсот сорок первого года, в корне изменила судьбу моего отца. Она застала его на полигоне, где он в это время уже работал механиком по обслуживанию самолётов. Он был трудолюбивым человеком, поэтому пользовался большим уважением среди коллег. Насколько было возможно, начальство оберегало его от репрессий по отношению к этническим немцам, которые сплошь и рядом прокатились по стране.

   Тысяча девятьсот сорок второй год оказался решающим в биографии отца.  По его словам, высшим начальством он всё-таки был выявлен как немец, находящийся почему-то в Советской армии, и выслан в Сибирь на шахтовые рудники. Так закончилась юность отца, и начались годы выживания в новой обстановке с новым титулом фашиста в новых условиях, и что самое страшное – под постоянным контролем спецкомендатуры.
 
   У нас в семье было не принято говорить о событиях этих страшных лет.
   Я родилась через шесть лет после окончания войны. Отец работал тогда в шахтовом забое в ужасных условиях. Человеческий организм так устроен, что он ко всему привыкает, и здесь он помог примириться со сложившимися обстоятельствами, приспособиться и выжить. И только однажды, когда мне было четырнадцать лет, папа осмелился рассказать, как неоднократно в военные и послевоенные годы работники КГБ пытались заставить его предавать друзей и товарищей. Он отвечал отказом, что могло повлечь за собой дальнейшее ухудшение его положения или трагично повлиять на судьбу.

    После принятия указа о реабилитации немцев, многие соратники отца по жизни в Сибири стали семьями переезжать в другие места многонационального Советского Союза. У отца уже не было физических и душевных сил, чтобы последовать их примеру. В семидесятые годы он построил дом, имел прочную семью, троих детей, домашнее хозяйство. Я часто вспоминаю его слова: «Так хорошо, как мы сейчас живём, мы ещё никогда не жили. Мы останемся жить здесь, в Сибири, навсегда».

   Он остался в таёжном краю навсегда. Об этом свидетельствует мраморный обелиск на кладбище, расположенном на одном из пригорков, обрамляющих мой родной шахтёрский городок. Несколько месяцев не дожил отец до пятидесяти четырёх лет. Постоянный стресс и физические нагрузки сделали своё дело. Человек – не вечный механизм, он тоже даёт сбой.

   Смерть отца была для меня первой трагедией, от которой я не могла долго оправиться. Траур по нему я пронесла через всю жизнь. Он был человеком большой души и благородного сердца. Судьба приготовила ему много испытаний, из которых он всегда выходил с честью, не унизив своего достоинства, не запятнав совести.

   Есть люди как звёзды. Они появляются в жизни на короткий миг, выполняют свою миссию на планете Земля и исчезают, растворяются в пространстве, в пустоте, в вечности. О них остаётся только боль утраты и отблески воспоминаний. Я всегда думаю, что отец незримо присутствует везде, где я нахожусь, помогает мне преодолевать препятствия, ставить новые жизненные задачи и их разрешать. Порой мне кажется, если бы он не так рано ушёл из жизни, я бы достигла большего, сумела бы добиться всего того, о чём постоянно стонет моя душа, испытывая неудовлетворённость.

  Отец очень гордился нами, своими детьми, об этом рассказывают его братья. Он безмерно любил меня. Эта любовь давала мне толчок для достижения определённых целей. Насколько я помню, в мои школьные и юношеские годы я многое делала, чтобы его порадовать. Я скучала по нему в студенческие годы, проживая в общежитии.  После недельной разлуки взахлёб рассказывала о своих поступках, мыслях, открытиях. Он понимал всё с полуслова и готов был прийти на помощь по первому зову. Теперь по происшествии многих лет я думаю, что отец был единственным человеком в моей жизни, который понимал меня и готов был на всё, чтобы сделать счастливой.
 
  Перед отъездом в Германию я пыталась изучить историю моей семьи. На мой запрос, касающийся этого промежутка времени, из отдела Государственной безопасности  были высланы справки, подтверждающие мои предыдущие слова. 



Глава вторая

«Фашисты, немцы ...», - эти слова сопровождали меня в раннем детстве, заставляя уйти в себя, не искать друзей, а ждать, когда они найдут меня, не высовываться вперёд, а терпеливо дожидаться пока меня увидят и, может быть, отметят, хотя бы за школьные заслуги, а позже, в юношеские годы, бояться знакомиться с парнями: вдруг они по фамилии догадаются, что я немка.

Уже примерно в пятилетнем возрасте я поняла, что меня окружает какая-то семейная тайна. Однажды я сделала для себя открытие, что родители говорят на каком-то другом языке, чем тот, на котором разговаривают мои друзья, что я практически могу говорить на двух языках.
 
Только позже я поняла, что немецкий – мой родной язык, на нём говорили и друзья моих родителей. По выходным они приходили семьями к нам в гости. Мама готовила к этим встречам всегда что-нибудь особенное. Блюда носили интересные названия, которые не понимали мои друзья. Постепенно я отошла от подруг. Я не была ни в яслях, ни в детском саду, дичилась детей на улице, и практически до шестого класса друзей у меня не было.

Тогда я ещё не знала, что принадлежность к немецкой нации в будущем изменит мою, казалось бы, сложившуюся жизнь.

Когда я думаю о моём детстве, я удивляюсь, что жизнь так быстро пролетела. Сейчас, в   зрелом возрасте, я поняла значение фразы: коротка жизнь... Если честно, я помню в основном отрицательные её моменты: когда меня кто-нибудь обижал, незаслуженно наказывал. Ещё я помню, какое удручённое состояние я испытывала, когда оказывалась одна среди людей. Одиночество, непонимание, тоска окружали меня с детства. Состояние удручённости и недопонимания томили душу, не давали покоя.
 
Родители не вмешивались в процесс нашего обучения и становления. Я только сейчас понимаю почему. Отцу, уставшему от работы в шахте и на огороде, было не до нас, в смысле контроля за посещением школьных занятий, выполнения нами домашних заданий, но он систематически посещал родительские собрания. Этого ему хватало, чтобы понять, что мы со старшим братом не нуждаемся в помощи. Младшей сестрёнке мы должны были помогать в преодолении трудностей, по крайней мере в точных науках. Я только помню, когда однажды она получила двойку, отец не сдержался и дал мне пощёчину. Я долго не могла забыть эту, по моему тогда мнению, незаслуженную обиду.

   Многое видится на расстоянии по-другому. Раньше я удивлялась, почему мама неправильно произносит окончания многих слов, не любит говорить с соседями на улице, почему к нам не заходят соседи или коллеги родителей по работе, а только друзья отца и матери по их прошлому. Сейчас, по истечении времени, я способна понять и проанализировать, осознать и простить многое из того, что было недоступно моему пониманию в детстве. Сейчас, пользуясь возможностью, я прошу прощения у моих родителей за чёрствость души и недалёкость в детские, да и юношеские годы моей жизни.

  До зрелого возраста я не могла понять, почему мама боялась стука в дверь, прихода незнакомых людей, почему отец, а не она ходил на родительские собрания. Почему она плакала, казалось бы, без причины, почему она не пыталась вмешиваться в процесс нашего становления. Она не понимала значения, казалось бы, простых слов, которые, по моему разумению, были обычными. Я не могла понять, почему она говорит с каким-то акцентом...
 
   Я была рада, что родители давали мне время для самообразования, не досаждали просьбами о помощи по домашнему хозяйству, не давили на психику. Сейчас я благодарна им за это. Насколько я помню, в пять лет я научилась читать. Мой брат тогда пошёл в первый класс. Я ему очень завидовала, выполняла вместе с ним его домашние задания, просматривала его учебники. Так и началась моя школа получения знаний.
 
   Насколько я себя помню, всё свободное время, не отставая от брата, я посвящала чтению. Я нашла городскую библиотеку и была постоянным её читателем. Хорошо помню, как в третьем классе мне было стыдно сдавать библиотекарю непрочитанную книгу, потому что она меня не заинтересовала, а библиотекарь часто спрашивала о содержании книг. Она поражалась, что в моём возрасте я беру по нескольку книг для прочтения и приношу их уже через несколько дней обратно. В школе тоже была библиотека, но она, вероятно, уже тогда не удовлетворяла мои потребности.
Мои двоюродные братья и сёстры до сих пор помнят нас с братом, сидящими за чтением книг, когда они с родителями приходили к нам в гости. Впоследствии это увлечение стало для меня профессией.

  Свидетельством прошлого являются и старые фотографии, которые нашли своё место в семейном альбоме родителей. Фотография, на которой много незнакомых людей, а мы, малыши, сидим внизу в один ряд, рассказывает о многом. Интерес к ней у меня проявился только в Германии, когда я пыталась осознать своё прошлое.

   Моя мама в восьмидесятилетнем возрасте познакомила меня заочно с этими людьми, многих из которых уже нет в живых. Они были поддержкой и опорой друг другу в военное и послевоенное время. Это были такие же, как и мы, по историческим корням немцы, вина которых была лишь в том, что они родились в семьях немцев по национальности. Они были также, как и мои родители, сосланы в сибирский край в первые военные годы.

   Сегодня я смотрю другими глазами на это фото, можно сказать, с большим любопытством.  Я пытаюсь понять чувства этих людей, проникнуть в их мысли.  Мне хотелось бы узнать, что испытывали они в то трудное время, о чём думали, о чём мечтали? Теперь это узнать – уже слишком поздно.

*  *  *



  В тысяча девятьсот сорок девятом году родился мой брат. В это время родители узаконили свои отношения. Через год родилась и я.  Ещё через пять лет нас порадовала своим появлением на свет моя младшая сестрёнка. Таковы краткие данные о моём близком семейном окружении, которое само собой разумеется повлияло на становление моего характера.

  Насколько я помню, атмосфера в семье была всегда какой-то напряжённой, несмотря на то, что родители понимали друг друга с полуслова. Мы, дети, их бесконечно любили.  Внутрисемейные отношения были лучше не бывает, а вот напряжение, какой-то страх перед внешним миром сказывался во всём. Мать ни на минуту не забывала, как с ними обошлись в годы войны. Как я уже говорила, она жила в постоянном страхе ожидания перед людьми. Этот страх проник в детстве в наши незащищённые души, там и поселился надолго.

   Уже тогда, в детстве, я решила, что во что бы то ни стало стану учителем и непременно учителем русского языка и литературы. В то время я была убеждённой атеисткой, но Бог услышал мои невысказанные вслух молитвы. Будучи семнадцатилетним подростком, я стала студенткой факультета русского языка и литературы, который успешно закончила через четыре года.

Так сбылась моя первая осознанная мечта. Так я поборола первый детский страх, основанный на том, что я имею не всеми признаваемую родословную. 
                           
                                                                    *   *   *

Осознание

   Я думала, что, став учителем, я поборю свой страх, но не тут-то было. Он просто заполз глубоко в душу и в ситуациях, где нужно принимать быстрые решения, при каждом удобном случае до сих пор выползает наружу.

   Я думала, что, став учителем, я избавлюсь от своей застенчивости, неуверенности, но они преследуют меня всю жизнь, тянут назад в пучину страха и недоверия, в депрессию, не дают жить в соответствии с желаниями и представлениями.

   Я думала, что, став учителем, я стану сильной и независимой, но при каждом столкновении с жестокой реальностью, как страус, прячу свою голову в песок в надежде избежать неприятностей. Я реагирую на каждое небольшое повышение голоса собеседника, на каждую резкую интонацию, даже если собеседник муж, с которым я прожила долгую и счастливую жизнь, или сын, которого люблю больше жизни, или дочь, которая переросла меня на голову по знаниям и пониманию законов страны нашего сегодняшнего обетования.

   Я думала, что став учителем, я постигну законы бытия быстрее других, проникну в таинственные уголки внутреннего мира, который уже с детства не оставлял меня в покое, но все эти вопросы до настоящего времени остаются для меня, как ни странно, по-прежнему открытыми. Не так-то они просты в своём разрешении, если я на это потратила всю свою сознательную жизнь и не докопалась до истины.

    Вероятно, мне предстоит ещё это сделать... Предстоит продолжить исследование биографии с акцентом на становление характера и развитие души. Для этого необходимо время и поддержка со стороны родных.

    Всему свой час. Всему своё время.
   
Zuletzt geändert am 29 Oktober, 2017